Очерк. Николай Березовский (Омск, Россия). На деревне не зажгут огня

View previous topic View next topic Go down

Очерк. Николай Березовский (Омск, Россия). На деревне не зажгут огня

Post by Admin on Sun Jun 25, 2017 1:10 pm

Много лет назад, отчаявшись избавиться от воспоминания, преследующего меня с 1982 года и стыдного моего душе, я напросился на приём к знакомому психоаналитику.
– Нет больше мочи терпеть, Сергей Владимирович, – открыл я ему как на духу свою беду. – Обознаюсь часто, принимая кого-нибудь в толпе за Колю Разумова, только на него похожего, да и то издали. И обрадуюсь, обознавшись: сейчас-то и отдаст мне тёзка зажиленный им червонец, хотя и деньги-то давно другие, как и наша страна. А после места не нахожу: надо же, Разумов давно в мире ином, только приятное и хорошее о нём бы вспоминать, а я на каком-то пустячном должке зациклился…
Не чуждый поэзии, психоаналитик знал и Николая Разумова, и его творчество, и о наших с ним приятельских отношениях. И дал такой совет:
– Не забирай в голову, – разъяснив: – Ничего стыдного в твоём зацикливании нет. Ты ведь не хоронил Разумова, не видел его в гробу, почему подсознательно и не веришь в его гибель. И деньги, не отданные им, как связывающее вас звено, как надежда для тебя, что ты не обманываешься в том, что Николай жив и когда-то вдруг объявится хотя бы под предлогом вернуть долг. Это вроде соломинки, за какую хватается утопающий, понимая, что соломинка его не спасёт…Прости, Господи, за не к месту сказанное! – тут же повинился Сергей Владимирович, потому что могилой Разумова стал Иртыш…
Я хочу, чтобы в тревожный вечер
Над густой осеннею рекой
Кто-то долго с берега навстречу
Мне махал приветливо рукой.

Теплоход холодною щекою
Прикоснётся к смоляной барже,
И тревоги ломкою шугою
Вдруг растают тихо на душе.

Я пойду по берегу, на свете
Не запомнив радости другой,
И спрошу у встречного: «Ответьте:
это вы махали мне рукой?».
Это стихотворение-предчувствие с предвиденьем баржи Николай написал задолго до гибели. А десять рублей он одолжил у меня за год до неё, когда мы вместе служили в рекламном агентстве "Радуга", разместившимся в подвальных помещениях под продовольственным магазином "Восход", известном каждому омичу внушительными своими размерами. Магазин и сейчас на прежнем месте, в отличие от давно и тихо почившего рекламного агентства, только теперь от его общей торговой площади отсечён вино-водочный отдел, заимевший индивидуальный вход-выход. В прежний, открытый взгляду на все четыре стороны, мы частенько заглядывали с Разумовым и посреди рабочего дня. На что рекламный наш начальник Борис Павлович Курносов, нечастые встречи с которым в радость мне и сегодня, смотрел сквозь пальцы, считая, наверное, пристрастие к алкоголю непреложной особенностью творческих людей. Он и сам был и остаётся творческой личностью, достигнув немалых высот в фотоискусстве, с которым странным образом сочетался талант предпринимательства, расцвётший в нём в пресловутую перестройку.
Впрочем, это тема отдельного разговора, а я и Разумов были в первую очередь довольны свободой и независимостью в агентстве, необременительными обязанностями, близостью подвала к мастерским Омской организации Союза художников России и к дому «короля писателей» Антона Сорокина на улице Лермонтова, где тоже обитали и продолжают обитать мастера кисти и цвета. Здесь Разумова привечали с особенной нежностью, и тонкий и очень лиричный в своём творчестве живописец Владимир Бичевой, недавно почивший, царствие ему небесное, был, пожалуй, единственным настоящим его другом. Когда же мы гнали рекламные тексты в прозе и стихах для местных газет, радио и телевидения, то частенько отрывались на восхождения из тёплого подвала в магазин наверху. Редко вместе, а чаще по очереди. "По очереди" предпочитал Николай, вызываясь быть гонцом и не в свой черёд. Это давало ему моральное право прикарманивать сдачу. Мой тёзка, что скрывать, был скуповат и прижимист. Но не от приобретённой жадности, а по природной крестьянской сути. Крестьянину на Руси всегда жилось тяжко, и боязнь "чёрного дня" запрограммировалась в генах поколений, а Разумов был исконно крестьянский корней. Его детство, отрочество и юность прошли в близкой к Омску деревушке Ростовка даже не в бедности, а в нищете:
В пятнадцать лет я понял толк труда.
И потому, как был заправский пахарь,
Мечтал о том – вот кончится страда,
Куплю штаны и белую рубаху…
Обновы, увы, были редки и в городской его жизни даже в довольно зрелые годы. Однажды Николай покупал ботинки, и мы объездили с ним чуть ли не все универмаги Омска, хотя выбор обуви в них был одним и тем же, точно под копирку. Но Разумову хотелось купить что-нибудь оригинальное и подешевле. Тогда он в очередной раз "завязал", и приобретение ботинок, похоже, связывал с началом новой – трезвой – жизни. Наконец покупка свершилась – ширпотребовская, конечно, но поглянувшаяся Николаю минимальной ценой. Он тотчас в ботинки и обулся, сунув старые и изношенные донельзя в обувную коробку, и прямо-таки не шёл, а плыл в обнове, не отрывая от неё глаз. Счастливый, как мальчишка. А на другой день я встретил его у художников. Тёзка был пьян и скорбен.
– Вчера вот с тобой не обмыли приобретение, а теперь замывать его приходится, – горько сказал он.
– Как "замывать"? – не понял я.
– Обыкновенно – водкой, – всхлипнул он и вытянул, сидя на стуле, длинные свои ноги. Носки вчера ещё блестящих ботинок были грубо ободраны. – Засмотрелся, – почти заплакал Разумов, – и споткнулся о бордюр. Вот и приходится травму замывать…
Единственная роскошная вещь, запомнившаяся мне на Разумове, – это его шуба. В шубе, и без того не обиженный ростом, он казался особенно огромным и внушительным, как боярин из времён Ивана Грозного. И явление Разумова в шубе на омских улицах ошеломляло и изумляло прохожих, раскрывающих от удивления и восхищения рты. А Разумов шествовал, возвышаясь над всеми, будто не замечая эффекта, им производимого, и из-под распахнутых пол шубы шибал такой жар, что таял снег, а я ощущал этот жар метров за пять от Николая. А когда он обхватывал, радуясь встрече, в свои объятия – точно в парной оказывался.
В парилку, без преувеличения, одномоментно преображался и кабинет ответственного секретаря Омского отделения Союза писателей СССР Леонида Иванова, когда в него вваливался Разумов, чтобы поздороваться с начальником немногочисленных в ту пору омских писателей. Он так и не дождался заветного писательского билета, хотя Леонид Иванович, в ту пору известный очеркист, печатавшийся даже в «Новом мире», благоволил к парню с крестьянской родословной, прощая ему пьяные закидоны, а иногда даже одаривал его несколькими рублями на поправку здоровья. Николай вваливался в кабинет, и вырезанная из цельного и отполированного до черноты куска малахита пепельница-композиция на середине огромного вытянутого стола для заседаний, казалось, оживала. Позолоченная ящерка на плоскости у впадины в собственно пепельницу, чудилось, ощеривалась, вздёрнув змеевидную головку, а собака с другой к ней стороны, прежде вроде бы равнодушно стерегущая, чтобы в пепельницу не стряхивали пепел и не давили в ней окурки, будто почуяв опасность, напрягалась и прижимала уши, как это делают собаки, соображая, броситься им наутёк или навстречу опасности в боевом прыжке…
– Батя сшил, – объяснял Николай любопытным происхождение шубы, умалчивая о судьбе собак, шкуры которых на шубу и пошли. Но его глаза выдавали страдание: помимо официального, Николай проходил и народный курс лечения туберкулёза – собачьим жиром. И я догадываюсь, что он хотел сказать в стихотворении «Хромая собака»:
Этот пёс накормлен и ухожен,
Он задумчив, гладок, невысок.
Толстой лапой в сыромятной коже
Он не наступает на песок.

Инвалид квартирного уюта,
Бобке деревенскому родня,
Каждый раз при встрече почему-то
Он с презреньем смотрит на меня.

Вот пройдёт по берегу, хромая,
Где брожу я третий год подряд,
И посмотрит жутко.
Понимаю, что обозначает этот взгляд…
И когда я сегодня слышу, что Россия доведена нынче до эпидемии чахотки, якобы изжитой в СССР, я вспоминаю не только Разумова, но и других омских поэтов, начиная с Аркадия Кутилова, страдающих и тогда этим страшным недугом. И молочных рек с кисельными берегами не было не в столь давнем нашем прошлом. Разумов, казалось, зарабатывал по тем временам неплохо, но жил, обременённый семьёй, как и большинство советских людей – от зарплаты до зарплаты, какую, насколько мне известно, до копейки отдавал жене. Выпивал же на чужие или тратя заначку – гонорары за стихи и корреспонденции в местных газетах, а в стихах признавался:
Я мечтаю давно
О какой-то угрюмой сторожке
В незнакомом краю,
Далеко-далеко от людей.

К ней ведёт сквозь леса
Позабытая всеми дорожка.
Я в сторожке один –
Ни жены, ни вина, ни друзей.

У окна в два стекла
Стол, засыпанный хлебною крошкой,
Печь-буржуйка гудит
У обитой кошмою двери.

В тёплых белых пимах
Я, согнувшись, хожу по сторожке,
Папиросу курю.
За стеною свистят снегири.

Мне теперь не до них,
Пусть поют над поляною снежной,
Я им зёрен насыпал
В кормушку у крепкой стрехи.

О добре и тепле,
И о людях хороших, конечно,
Я спокойно пишу
В этой тёплой сторожке стихи.

День тихонько прошёл,
За окошком нахмурился вечер,
Выстывает печурка,
А я не припас бересты.

Зажигаю свечу,
Чёрной шубою кутаю плечи…
Кто-то стукнул в окно –
И испуганно прыгнул в кусты.

Подступает к душе
Тихим холодом
Миг одиночества,
За сторожкой вокруг
Сотни вёрст тишина-тишина.

Я стихи написал,
Мне вернуться к друзьям очень хочется,
Постучаться домой,
Выпить добрую стопку вина.

Одно время Разумов работал литературным сотрудником в газете Иртышского речного пароходства "Речник Иртыша", и очень любил командировки, и чем более длительные и более дальние, тем лучше, поскольку и командировочных целковых оказывалось тогда в кармане погуще. И все они уходили на спиртное, а домом и столом служили ему суда пароходства, команды которых любили и всегда привечали корреспондента-поэта, а ещё и художника – Николай неплохо рисовал, как и Кутилов, вольной жизни которого он завидовал, но не решался в неё броситься.

Моментальный рисунок Н. Разумова приятеля – художника Омского речного пароходства Геннадия Мищенко.

А к речникам Разумов относился с благоговением. Сидишь, бывало, с ним на берегу Иртыша, а мимо ползёт буксир или пыхтит теплоход. Разумов, поднявшись во весь рост, да ещё на носочки привстав, кричит, размахивая руками:
– Эй, на борту! Ваня, Петя, Толя! – если просто матросам. – Иван Иванович, Семён Михайлович! – если штурманам или капитанам. И ему отвечают в жестяной рупор – мегафоны тогда были ещё редки: – Коля, Николай, Николай Павлович! Давай к нам!..
И иногда за Разумовым спускали лодку или шлюпку, а то и катер.
Отчества, одинаковые у Разумова и Кутилова, порой наводили Николая на размышления.
– Слушай, – спрашивал он меня, – а чего это у нас с Аркашей отчество одно и то же? Отцы-то разные, и жили друг от друга за тридевять земель, а оба Павловичи, да к тому же поэты. Так не бывает, если никакой связи между нами нет.
– Связь есть, – отвечал я.
– Какая? – приоткрывал он рот.
– Души у вас родственные, вот какая…
– Ну, может и так, – не спорил он, – а всё-таки надо же – имена разные, как и фамилии, а отчества, как под копирку. Хоть объединяй нам наши фамилии. Разумов-Кутилов, – объединял он тут же себя с Аркадием, пробуя двойную фамилию на произношение и слух. – Или Кутилов-Разумов? Нет, – расстраивался, – звучит, но как в насмешку. Разумных кутил не бывает…А вот если мою фамилию с твоей объединить, – тормошил он меня, – складно получается.
– Да у тебя собственная прекрасная, – смеялся я, понимая теперь, что Разумов, затевая такие разговоры, хотел услышать, что он, как поэт, одарённее Кутилова, к творчеству которого испытывал зависть. Аркадий был единственным из пишущих в Омске, кто пробуждал в Николае такое чувство. Всех других, кто писал стихи в условном кругу его ровесников, он считал ниже себя по таланту, а равным своему признавал разве что нашего общего тёзку – поэта Николая Трегубова. Но сравнивать степени одарённости Кутилова и Разумова невозможно и сейчас, когда обоих давно нет в живых, – они просто очень разные…
Познакомился же я с Разумовым в конце шестидесятых, как и с Кутиловым, годов, когда он служил корреспондентом в газете "Призыв" Омского района Омской области. Омский район пригородный, окружает город кольцом, почему редакция газеты была в Омске. А её школу, между прочим, прошли многие омские писатели, в том числе и я, и "Призыв", выражаясь тогдашним слогом, можно считать кузницей писательских кадров Омска. Это было, пожалуй, самое либеральное печатное издание того времени с ежемесячными литературными страницами и обязательными отдельными публикациями из номера в номер стихов и прозы. Впрочем, и "Речник Иртыша" не чуждался литературы. Самым же уютным местом в "Призыве" была фотолаборатория. Разумов владел и фотоделом, и в его фотозакуток начальство совало нос редко, зная, что всё равно не застукать подчинённых за бутылкой: снимки в проявке – дежурный ответ на требование открыть дверь.
Спиртное по поводу и без повода – обыденность той поры. В литературной среде и сейчас выпить не дураки, а тогда выпивка была вроде отдушины, когда только и можно поговорить по душам. Однако действительно одарённые, как Николай Разумов, пили от безысходности:
А жизнь ни коротко, ни длинно
Проходит. И конца ей нет.
У музыкального трамплина
Мы встретимся через пятнадцать лет.

И будет на двоих нам сотня,
И по полста на одного.
Ну, а пока, ну, а сегодня –
Ни лет, ни славы – ничего.
«Музыкальный трамплин» – так называют в Омске здание Музыкального театра, по задумке архитектора выстроенного в виде трамплина. А пятьдесят лет Разумову исполнилось бы в 1996 году. Погиб он, напомню, в 1982. И эти две эти печальные строфы написаны им накануне гибельного для него года – тридцатипятилетним. А он всё ходил в начинающих поэтах и в членах литературного объединения при областной писательской организации, когда посредственности, не стоящие и подмёток стоптанных его башмаков, становились членами Союза писателей. А членство в Союзе давало пусть относительную, но независимость, в том числе и материальную. А главное, пишущий без писательского удостоверения официально писателем не считался. Я, скажем, с начала семидесятых печатался в лучших журналах Советского Союза, но нигде не служил, и меня буквально преследовал местный участковый милиционер, грозя посадить за тунеядство: "Вот будет у тебя бумага с печатью, что ты писатель, тогда другое дело".
Мурыжили на этом основании и Разумова, когда он оставался без работы. А газетная давно сделалась ему в тягость, хотелось полностью отдаться, как женщине, поэзии, но "инженеры человеческих душ", окопавшиеся в Омской писательской организации, держали против Николая, как и против многих других, глухую оборону – им был опасен талантливый конкурент. Это сейчас, когда исчезла кормушка, "в писатели" принимают десятками, почему их, несчастных, в Омске теперь под сотню, да толку вот от них мало…Но со стороны с Разумовым всё обстояло вроде бы благополучно: его отечески похваливали, сулили протекции и рекомендации, однажды – в 1975 году – послали даже в Москву на VI Всесоюзное совещание молодых писателей, и все, если судить по нынешним воспоминаниям тогдашней литературной тусовки, были Николаю близкими друзьями, в коих и он души не чаял. Та же, что и с Аркадием Кутиловым, история. Нет, большинство из "друзей" были просто собутыльниками. Николай был трагически одинок, да и город, понимал я уже тогда, так и остался ему чужд:
Куда я и зачем иду
Сквозь эти тёмные кварталы?
В душе на радость и беду
Былой усталости не стало.
Спокоен бесконечный путь.
Никто не кинется с приветом.
Сейчас бы к другу заглянуть,
А друга не было и нету.
Здесь где-то женщина живёт,
Но позабылись дом и двери,
Она давно меня не ждёт,
Она давно в меня не верит.
Ночь. Город. Я совсем один.
Холодный свет. Озноб и слякоть.
Никто не скажет:
– Гражданин,
Зачем вы так?
Не надо плакать…
– Ты мужик, уезжай в деревню, – советовал я ему, и как-то напомнил его же стихотворение, посвящённое Тимофею Белозёрову:
Эй! Родные мои веси,
Сумрачный простор.
Кружева мороз повесил
На отцовый двор.
Детства милые приметы,
Утро доброты,
Сколько правды, сколько света,
Сколько высоты!
Помню я всё то, что было –
Памятью не груб.
Слово гладкое – кобыла,
Тёплое – тулуп.
Не забуду в старом доме
Скрипы половиц,
Как летят по полю кони,
Обгоняя птиц,
Как тоскуют по заливам
В небе журавли…
Был и буду я счастливым
У своей земли.
– И уеду, – отвечал тёзка, но однажды прочитал такое стихотворение, позже вошедшее в посмертную его книгу "Вечернее кочевье", изданную в 1986 году – спустя четыре года после гибели:
Теплы снега заката и покаты,
Ну, словно хлебы в стонущей печи.
Из-под берёз, куржавых и косматых,
Текут теней неслышные ручьи.
Но подступает медленной тревогой
Последний всполох прожитого дня.
Темно. И, кажется, собьюсь с дороги,
А на деревне не зажгут огня.
– Я как между молотом и наковальней, – признался он уже прозой.
Вообще-то на откровения Разумов был так же скуп, как и на деньги. Но если, загуляв, он уже не мелочился, готовый заложить и расхожую последнюю рубаху, то о чём-либо ему дорогом и близком не проговаривался ни в каких житейских ситуациях. Почему о личной его жизни, подразумевая под ней семейную, я почти ничего не знаю, а что мне известно – слишком интимно. Но тонкая лирика Разумова – его душа нараспашку:
За окошком зима на полсвета.
Гонит буря снегов вороха.
У меня в жизни складного нету –
Только складные два стиха.

Или, вот, стихотворение «Черёмуха»:

Черёмуха у пристани Тевриз
На берегу, над самою водою,
Облитая весеннею фатою,
Мне показалась молодой вдовою,
Она стоит и тихо смотрит вниз.
Иртыш-бродяга с половодья пьян,
Идёт пред нею, рыжий и покатый,
И хочется ему назваться братом,
Черёмуху он заберёт когда-то,
И будет долго белый плыть туман
Над всей рекой и дикой, и глубокой,
Над пристанью моею одинокой.
Здесь необходимо заметить, что плечи Разумова были покатыми, а волосом и даже лицом он был рыж, как и его Иртыш-бродяга в пору половодья, а вот Черёмуху свою он так и не забрал. Или не успел просто, утянутый в невозвратное иртышскими водами?
В одном из стихотворений Николай определил свою душу, как "невесёлую". Но эта "невесёлая душа" веселела, распахиваясь, на Оми и Иртыше. Коля на берегах этих рек светлел лицом, становился задумчив и тих даже пьяным. Он будто уплывал от компании, забывая подставлять стакан под пустеющую бутылку, за чем в иных местах следил строго, чтобы не оказаться обделённым и граммом спиртного. И однажды признался:
– Я – как бакен. – Помолчав, уточнил: – Выброшенный на берег за ненадобностью…
Этот поэтический образ – бакен, выброшенный на берег и уже неинтересный бакенщику, – застыл в моей памяти. В творчестве Разумова, однако, он не застолблен. Но есть, осталось стихотворение Николая, от какого наворачиваются на глазах слёзы:
Нет, никуда не убегу,
Куда б бежать ни собирался.
На этом омском берегу
Я с давних детских лет остался.
Пусть даже высохнет река,
И все моё забудут имя, –
Здесь вечно будут берега,
Что были до конца моими…
А ещё Разумов очень маялся, что не хватает ему грамотёшки, нет высшего образования.
– Учиться никогда не поздно, – внушал я ему прописную истину, надеясь, что Николай осознаёт: искренность чувств в поэзии без высокой культуры поэта часто ущербна. Но незадолго до гибели он выразился более определённо, зачем ему надобно высшее образование:
– С дипломом бы я и в редакторы книжного издательства пролез, и шлёпал бы свои книжки, как шлёпают их… – перечислил он фамилии.
Это была нравственная катастрофа поэта. А подвели к ней Разумова те, кто закрывал ему двери в издательства и редакции журналов. При жизни Разумов только пару раз публиковался в журналах "Сибирские огни" и "Сельская молодёжь", да в 1978 году позволили ему выпустить в коллективной кассете книжицу "Верю светло". Явно талантливая, она могла бы послужить ему "пропуском" в Союз писателей, который бы стал, скажу так, трамплином для нового взлёта в его творчестве, но литературная братия, повторюсь, не терпит тех, кто ярко одарён, и мытарит одарённых до тех пор, пока не опустит до своего уровня. Это мир, разрушающий личность. Сильные духом, как мои земляки-писатели Пётр Ребрин, Вильям Озолин и ныне, слава Богу, здравствующий Александр Плетнёв, противостоят ему до конца, а слабые спиваются, поглощаются им или уходят в бесконечность, как Николай Разумов. А ещё, похоже, он знал, что его ожидает. Или, как часто случается у хороших поэтов, предрёк свой исход:
Вы всё знаете! Я вот не знаю,
Что случится со мною, когда
Развернётся по хмурому маю
Половодья большая вода.
Вас не тронет бедою стихия.
За двойными замками квартир
К непогоде, как прежде, глухие
Вы не взглянете даже на мир,
Где под брызгами, ветром и рёвом
Я на гиблом стою берегу.
Ни любви не осталось, ни крова,
А уйти всё равно не могу.
Вы узнаете, я не узнаю,
Что случилось со мною, когда
Размахнулась по хмурому маю
Половодьем большая беда.
На катере их было трое, и катер, выскочив на стремнину Иртыша, врезался в баржу. Может быть, и в смоляную, как в его давнем стихотворении «Я хочу, чтобы в тревожный вечер…». Художника Александра Голубецкого и управляющего катером Николая Горчакова Иртыш отдал, а Николай Разумов навсегда остался в водах реки, на берегу которой он боялся оказаться ненужным бакеном. И ошибся он совсем немного – погиб не в мае, а в последовавшем тотчас за этим весенним месяцем летом – 2 июня. Тридцати шести лет от роду. И совсем недавно, поминая его с Николаем Трегубовым, который старше Разумова всего на шесть лет, а я младше его лишь на пятилетку, мы, не сговариваясь и молча, осознали, что и он мог быть с нами, не случись того, что с ним случилось. И также молча Николай Михайлович, сам некурящий, как и все в его доме, разрешил мне закурить. Только попросил, отставив стопку:
– Там, за твоей спиной, сумочка, вроде детской, что ли… Подай мне.
Я, обернувшись, взял со стопки книг, чтобы передать, красную и то ли из тонкого картона, то ли из плотной бумаги сумочку-пакет с верёвочными ручками, в каких модно сейчас преподносить подарки. Она оказалась неожиданно тяжёлой.
– Камень, что ли? Или пепельница? – мелькнула догадка.
И точно – Трегубов достал из сумочки пепельницу, в которой я мгновенно признал ту самую – когда-то украшавшую стол в кабинете ответственного секретаря Омского отделения СП СССР. С золотистой ящеркой на плоскости, но теперь без собаки, стерегущей непорочность малахитовой поделки с Урала, преподнесённой омским писателям в 1963 году – на первую годовщину их организации. Этим подарком Леонид Иванов, руководивший организацией со дня её создания почти три десятилетия, почему-то очень дорожил. И когда однажды Николай Разумов, любивший размахивать руками в пылу творческих споров или чтения стихов, нечаянно и легко смахнул с поверхности стола дорогой сердцу очеркиста-руководителя полуторакилограммовый подарок, и тот, слетев на пол, разбился на несколько кусков, всем показалось, что его хватит удар. И многие тотчас решили, что не быть отныне виновнику такой утраты даже и членом литобъединения. Но побагровевший лицом Леонид Иванович, сначала гневно восставший из своего кресла, а затем обречённо упавший в него, не проклял разрушителя. После долгой, как в заключительной сцене «Ревизора», и мучительной, наверное, не только для него одного паузы, он помиловал Николая, распорядившись каким-то свистящим шёпотом:
– Чтоб завтра же прибор целёхоньким на столе стоял…
Не знаю, как уж собирал прибор Разумов, каким чудо-клеем крепил развалившуюся на куски пепельницу, но она была-таки воссоздана почти в первоначальном виде, и на другой день красовалась на прежнем месте. Потом, после кончины Леонида Иванова, заагонизировала и созданная им писательская организация. Агония началась с разрушения Бюро по пропаганде художественной литературы, руководитель которого оказался затем в Москве, открыв успешный книжный бизнес. Помещения в роскошном особняке конца XIX – начала XX веков по улице Коммунистической, 22, сдавались в аренду торгашам-проходимцам, которые, думалось тогда, и прихватизировали сначала по малости кое-что из его стен и со стен. Обо всём этом я немало писал в «Литературной России» после развала Советского Союза и в нынешние «нулевые» годы. В итоге омские писатели и вовсе оказались на улице.
И вдруг, через столько-то лет, телепортировалась в настоящее пепельница-композиция, пусть и оставив в минувшем собаку. Я даже потрогал боковую её грань с отбитым от неё другом человека неведомой мне породы.
– Откуда она у тебя, Коля? – уставился я на Трегубова.
– На моё семидесятилетие, какое нынче в музее имени Достоевского юбилеили, «пятая в кресле» подарила, – ответил он.
«Пятой в кресле» омские писатели называют сегодняшнего председателя правления Омской областной общественной писательской организации СП России. Так она повеличала себя в интервью одному из местных печатных изданий, отвечая на вопрос, цитирую, «как становятся председателем Омского отделения Союза писателей России»: «За 45 лет у нас было не так много председателей: Леонид Иванов, Валерий Мурзаков, Татьяна Четверикова, очень недолго передо мной был Павел Брычков. Я получаюсь пятой в этом кресле…».
– А у неё-то как пепельница оказалась? – удивился я.

– А вот этого я не знаю, – был ответ. А я подумал, что, может, и мне когда подарят что-нибудь из собственности, занесённой в реестр имущества когда-то не общественной писательской организации. Скажем, огромный бильярдный стол, стоявший в цокольном зале писательского особняка, а потом вдруг таинственно пропавший, пусть и без принадлежностей для игры. Мы любили с Разумов гонять шары по его зелёному суконному полю…
– Помянем Колю третьей стопкой, – отвлёк меня от воспоминаний Трегубов. И мы вновь и молча, как и полагается по русскому обычаю, помянули нашего тёзку. А потом Николай-старший прочитал свой «Триптих», посвящённый памяти друга, вторая часть которого начинается разговором, услышанным автором в автобусе 3 июня 1982 года – на второй день после гибели Разумова:
– Еду вчера, а тополь как ахнет!.. Батюшки-святы, дорогу загородил! А пуху, пуху-то…
А ещё есть в триптихе такая строчка: «Похоронен ты условно здесь», – потому что на кладбище родной Николаю Разумову Ростовки под Омском поздней осенью 1982 года был поставлен символический памятник поэту, уплывшему от любивших его в невозвратное и для всех неведомое:
Молодое, ладное, хмельное
Это лето – летушком зову.
Словно я над тёплою волною
Далеко и медленно плыву.

Мне не надо крыльев для полёта.
Проплывая в солнечном тепле,
Лишь окликнуть хочется кого-то,
И сказать, что лето на земле.

Омск, 1999-2011 годы.



Admin
Admin

Posts : 600
Join date : 2017-05-20

View user profile http://modern-literature.forumotion.eu

Back to top Go down

View previous topic View next topic Back to top


 
Permissions in this forum:
You cannot reply to topics in this forum